– Извините меня, месье Руа, сказывается профессиональная бесцеремонность.

Я улыбнулся.

– Ничего страшного, вполне естественно, что вас это интересует. У меня было также немного золота и ценностей, которые я сумел вывезти. Но этот источник, увы, давно истощился. Необходимо начать что-то делать.

– Что же именно?

Я достал из кармана ручку и принялся вертеть ее в руках.

– Вот мое основное орудие труда. Надо вновь открывать фабрику по производству трепотни.

Он улыбнулся.

– Наверняка вы давно снедаемы тягой к перу?

– Еще как!

– Под каким именем вы собираетесь объявиться?

– Не имеет значения.

– А в какой газете? – Медина задал этот вопрос с плохо скрытой настороженностью.

– В этом вся загвоздка. Я не смог уследить за изменениями в газетном мире и теперь не знаю толком, как мне туда внедриться.

– Но если вы обнаружите себя, вам не поздоровится!

– Я знаю.

– И что же?

Медина уже не мог сдерживать возбуждение. Он заерзал на месте, дрожа всем телом, как пес во время дрессировки. Его глаза на белом лице сверлили меня, как два буравчика.

– Ну же, месье Руа, что вы собираетесь предпринять?

Я вспыхнул от гнева.

– Что вы хотите от меня услышать? Или вы думаете, что первый обратили внимание на эту проблему? Да я, мой дорогой, долгие годы только об этом и думаю. И прекрасно осознаю, особенно после моего возвращения в Париж, что выхода нет. Журналист, который лишен возможности обнаружить себя, не имеет ни малейшего шанса пристроить куда-нибудь свою писанину.

Медина задумчиво подул на свой дымящийся кофе, затем неторопливо отхлебнул пару глотков. Острый кадык под туго натянутой кожей тощего горла заходил ходуном.

– Выход есть из любой ситуации, месье Руа.

Медина допил кофе и, достав из верхнего кармана куртки большой шелковый платок, вытер им губы.